Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

стори

(no subject)

Отрывок из статьи Максима Кантора

"Гоген уезжал настолько обдуманно, настолько целеустремленно, что иначе как эмиграцией это не назовешь. Любопытно то, что это была необычная эмиграция, не к хорошему и сытому, а к голодному и неустроенному. Это была, так сказать, эмиграция наоборот. Мы привыкли, что уезжают в более сытые страны, где есть работа и медобслуживание, где колбаса толще, а рабочий день короче. Гоген уехал туда, где никакой колбасы вовсе не было. Он уезжал от колбасы, с ненавистью к колбасе. Он, бывший биржевой маклер, плоть от плоти капиталистической морали, вдруг сказал: я буду художником. Но не импрессионистом, не бульвардье, не салонным протестантом – нет, он поступил так, что смутил умы обывателей надолго".

Всякого зашуганного, запуганного, затюканного подгоняла глубоко запрятанная мысль: а что если вот так взять, да и уехать отсюда на остров? Ну что тут, в самом деле, штаны просиживать, в Жан Жак ходить – каждый день одни и те же лица. Невозможно уже видеть эти рожи. Но и боязно ехать. А что там, но острове, делать? Ну да, жить можно на природе, рисовать, писать… А как же премия «Золотая шишка»?А в кафе с кем на острове встречаться? Круг общения какой? Кто оценит метафору? По набережной гулять, конечно, можно, но вдруг там набережной нет? А с княгиней Марьей Алексеевной как же получится? И что, на выставку в музей Церетели уже не сходить? Что-то тут не так, с вашей экзотикой"

gogen10_big
gogen18_big
gogen29_big
стори

(no subject)

Дружить!

В давние дни, когда Брежнев сливался с Хонеккером в бурном и продолжительном поцелуе, переходящем в овации, а Берлин разделяла стена, полюбоваться на которую советский смертный мог лишь с нашей стороны, в славную ГДР ходили «Поезда дружбы». В них сажали ударников труда, деятелей культуры, журналистов и везли крепить дружбу. Дошла очередь и до меня.
Утром перед отъездом под одеяло ко мне заполз четырехлетний Ванька и, схватив лапками за голову, жарко зашептал в ухо: «Папа! Не езди к немцам! Они нашего дедушку убили! Они и тебя убьют!» Ступив на немецкую землю, я со смехом рассказал про забавного ребенка миленькой девочке, переводчице, которая встречала нас с цветами. Она на секунду оцепенела, а потом заплакала. Дружить оказалось нелегко.
А был месяц май. Зелень, цветы, солнце, чистенькие домики, синие горы вдали, Гарц. Вокруг лежала страна, где жили великие художники, писатели, музыканты, где дома их и музеи ждали нас, но!
Поразмыслив о том, куда неудержимо должно тянуть советского человека, немцы повезли нас в самое замечательное место в ГДР, на базу ограниченного контингента наших войск, стоявшего здесь на страже мира. Немцы всячески показывали, что догадываются, как исстрадались мы, второй день не слыша родного языка.
В казармах главный полковник произнес речь о том, что миссия, из-за которой они живут на чужбине, тяжела, но высока: сделать все, чтобы не вспыхнул мировой пожар. «Пожар не пройдет!» – сказал полковник и дал в нашу честь обед, приготовленный в основном из сала. На стол выкатили не шнапс, а водку, немцы нам подмигивали: что, не ожидали!? Выпив, командиры исполнили нам «Катюшу» и «Подмосковные вечера», мы подтягивали. Дружба крепла.
Водка не кончалась, и, когда лицо главного полковника приобрело цвет красного знамени, он сказал, что споет нам заветную. Командиры разом встали, и стало ясно, что это не просто песня. «Белая армия, черный барон, – свирепо рявкнул полковник, – снова готовят нам царский трон! Но от тайги до британских морей Красная армия всех сильней!» Немцы слов не знали, но энергично замычали. А я закусил губу, потому что знал слова и во втором куплете. Я думал, полковник удовлетворится первым, но, взмахнув салом на вилке, он гнул свое: «Мы раздуваем пожар мировой! Тюрьмы и церкви сравняем с землей!» Тут командиры начали трезветь и умолкать. Немцы потупились, погрузив лица в салат. И только полковник не хотел отступать. В одиночку он допел грозную песню до конца.
И тут немцы в едином порыве встали вдруг и, качаясь от выпитого, в лицо нам спели что-то немецкое, яростное и многообещающее. Полковники пришли в восторг. Перед ними был достойный противник. Закончилось все страшными ударами по плечам, объятиями и громовыми поцелуями.
Да, дружить было нелегко.

Владимир Чернов, май 2010 года
стори

(no subject)

Шутим? Ну-ну

Ну вот, наконец, настал наш день! 1 апреля! Надо всех обманывать. Какой ужас!

На кого ж раскидывать сети? На дурака? Он даже не поймет, что его тут разводят. Вон заманили кот Базилио и лиса Алиса бедного Буратино на Поле Чудес, и что? Зарыл денежки и сел рядом дожидаться, когда прорастут.

Обманывать умного рука не поднимается, потому что сам обманываться рад. Нет, он, конечно, насторожен, готов к подначкам, читал Карнеги, всех видит насквозь. Но скорчите печальную рожицу и даже в этот день берите его голыми руками.

А вот позвали меня в жюри конкурса социального плаката. Конкурс молодых художников. Вот они нарисовали всякие картинки: не курить! не сорить! не плевать! не трогать пальцем зверюшек, бережно хранить зеленые, э-э, насаждения, детей и Родину. Обсуждение работ я прозевал, пришел на награждение, мне выдали листочек c именем какого-то победителя и велели сидеть тихо, пока не позовут, а потом выйти на сцену и бумажку громко зачитать. И я отправился на свободное место в зале.

Рядом две мелкие девчонки, вертя острыми носиками и перебирая пальчиками, обгладывали косточки товарищей по борьбе за лауреатские звания, и так у них выходило, что никому из знакомых звания не грозят. Я скосился на пластиковый квадратик, прикрепленный к соседке, глянул в свою бумажку: ни фига себе! Те же имя и фамилия. То есть, господа, рядом со мной оказалась именно моя награждаемая.

И я сказал ей волшебным голосом: «Хотите стать лауреатом? Могу устроить!» «Хи-хи! – захихикало хитренькое дитя, оно решило, что это я кадрюсь. – Опоздали! Вон уже всех награждают». «Это ничаво!» – отвечал я величаво, как крестьяне барину, зажимающему от них батистовым платочком нос свой. Тут мне кивнули, я вылез на сцену, осмотрел зал и сказал задумчиво: «Лауреатом за тра-та-та творческие подвиги становится… становится… – окинул взором затаивший дыхание зал, – молодая, но прогрессивная…» – я заглянул своей жертве в глаза и… назвал ее имя. Жертву залило краской до плеч. Но вместо ожидаемого ею всеобщего смеха, к полному потрясению, ее вытащили на сцену, вручили надлежащую блямбу и конверт с премией.

И грянул банкет! И все загуляли! И вдруг из густой толпы протиснулся ко мне мой жареный цыпленок со своим носиком и спросил дрожащим голосом: «Что я вам за это должна?» А я все никак не мог выйти из блаженного состояния и сказал бедолаге замогильным голосом: «Плата натурой!»

Вы думаете, она дала мне по морде? Ах, эти, неизвестно чем озабоченные дети! Она облегченно выдохнула и радостно пискнула: а где? а когда? Тут уже я залился пятнами с зеленоватым оттенком. И что-то замемекал, зазаикался, шагнул куда-то вбок, в пустоту… Козявочки, малявочки, раззявочки…

Сказано же было дуракам: жизнь – обман с чарующей тоскою...

Главный редактор

Владимир Чернов, апрель 2010
стори

(no subject)

Ну, дела!

Запад изобрел комплекс неполноценности. А мы – комплекс недоданности. У нас о человеке чаще всего судят по тому, что сам о себе говорит. А он говорит: да дали б мне возможности! Я бы!

Вот почему у нас много еще непризнанных гениев. И до сих пор наши женщины любят подбирать этих непризнанных где-нибудь под заборами. Она его за высокие слова подберет, отчистит, вымоет, рубаху ему выстирает, за стол посадит, кормит и любуется: бедный мой! А он уйдет к ночи и снова рухнет под забор. А она, плача тихо, его из канавы достанет, вымоет. И жизнь ему свою отдаст.

Оттого так любят западные джентльмены жениться на наших женщинах, такой сладкий контраст после эмансипированных своих, такая самозабвенная отдача, такое растворение в мужике! И вся загадка русской души в том, что душа эта – женская. В сиволапом мужике – женская душа. Отсюда его беды и порывы. Вот он загуляет, взовьется, всех отлупит, и вдруг – зарыдает и, простите, говорит, меня, гада.

Ехал я как-то с одним могущественным человеком по загородному шоссе в черном железном ящике по имени «Гелендваген». Всесильный человек задумчиво мчался с обычной своей скоростью 180 километров в час, а был вечер воскресенья и все московские машины сползались в родной мегаполис, где в непримиримой свалке сошлись дураки и дороги. То есть вся правая сторона шоссе походила на слабо шевелящуюся булыжную мостовую, так что мы лупили по левой, практически свободной. В общем, когда в лоб нам выехал грузовик по имени КРАЗ, пришлось нырнуть в общий поток.

Ржавый «Жигуль», которого сковырнул наш ящик, перевернулся и осел на крышу. Дальше начались богатырские дела. Телохранитель, человек-гора, подминая асфальт протопал к лежащему на спине «Жигулю», внутри которого вяло трепыхался владелец, взялся, побуровел от натуги, рявкнул и перевернул машину на колеса. Разъял боковину и вынул владельца, который при виде металлолома, каким стало его дырявое имущество, взял голову в руки и, мыча, зашатался. И тут виновник его злосчастий, могучий расшибатель техники в лепешку, всесильный и всевластный, оказался такой мукой раздавлен. Он полез в карман и вытащил все, что там было, шесть тысяч баксов. И сунул их безутешному пострадавшему.

Почувствовав деньги в руках своих, горемыка ожил на глазах, пересчитал полученное и, даже не оглянувшись на былое свое сокровище, размашистыми скачками понесся по шоссе, на ходу голоснул и унесся на попутной. Покупать себе новую блестящую игрушку. Человек-домкрат строго заметил хозяину: «Ему бы и штуки хватило». – «А! – махнул тот рукой, разнежено глядя в пространство, – жалко мне его стало». Во как!...

Главный редактор

Владимир Чернов

Октябрь 2009 года
стори

(no subject)

"Неправда, что любящий Вас человек не может Вас покинуть! Может! Поверьте! Может! Он сделает это, рано или поздно осознав, что его отношения с Вами не приносят ему радости и счастья, что, отдавая себя всего Вам, идя на всё, ради Вас и жертвуя многим, ради того, чтобы быть рядом с Вами, он ничего не получает взамен, что Вы разочаровываете его, что Вы, когда он воздвигнул Вас на пьедестал, не подали ему руки и заслуженно не поставили его на этот пьедестал рядом с собой… А ведь именно благодаря ему Вы сейчас стоите на этом пьедестале… Он знает, что Вы ему ничего не должны отдавать взамен, что Вы не обязаны поднимать его на свой, им же созданный уровень, что Вы не обязаны ради него рисковать и жертвовать даже самым малым, поэтому для него такие отношения становятся невыносимыми… Он покинет Вас тогда, когда поймет, что он для Вас значит меньше, чем Вы для него… Он не скажет Вам ничего, он ни в чём Вас не упрекнет, Вы даже ничего не будете подозревать… Ведь требовать или даже просить о взаимности, любви или понимании глупо и нелепо… Он уйдет тихо, молча и, что самое страшное — внезапно… И что еще страшнее, так это то, что такие люди никогда не возвращаются"

Оскар Уайльд
стори

(no subject)

Катастрофически немного людей бывают довольны своей профессией, а вот этот производитель резиновых курочек очень даже.

922455-R3L8T8D-650-s70354666
стори

(no subject)

Дорогие читатели, начинаем утро с одной из самых позитивных колонок Владимира Чернова из февральского номера 2008 года.

Размышления в пробке

Однажды, в автомобильной пробке, я вдруг понял: неважно, какая бяка придумала эти общенародные стоянья (хотя обычно нас такие вещи весьма интересуют, мы даже рубрику завели: «Кто придумал?»), важно – зачем. Зачем бяка их придумала? Если пробки создаются, значит, это нужно. Жестянщикам, например. Или слесарям. Не-а… Слишком просто.

Один юный джентльмен довольно странно среагировал на мой наивный вопрос, не жалко ли ему каждый день тратить на проезд до работы два часа, а обратно – три, итого – пять? «А мне пробки нравятся! – легко ответил он. – Я сижу в БМВ Х-5, на собственном суверенном пространстве, где родители меня не дергают, нотаций не читают, могу слушать музыку, могу думать. Тепло, уютно, сверху видно все. Ну, двигаюсь три километра в час, ну, втискивается под колеса какая-нибудь ржавая «девятка» с водосточной трубой вместо глушителя, и вот она мечется, всех подрезает, ей кажется, что она тоже машина, ну и что?» В самом деле, что?

Люди купили себе сверкающие красивые игрушки, сели в них, выехали на дорогу и встали в пробку. Им есть на что вокруг посмотреть. Вот наглый, опасный, весь затонированный «Порш-Кайенн», внутри покачиваются лбы братков, вот «Крайслер-300» с окаменевшей за стеклом очень важной персоной, вот старый, но крепко сколоченный «Мерс», содержащий бодрого пенсионера, вот цветная мелюзга малолитражек, девчонки всякие, вот та самая «девятка» с водосточной трубой. И все стоят. Рассматривают друг друга. Ярмарка тщеславия.

Машина давно уже не средство передвижения, увы. Так для этого, что ли, придуманы пробки?

Нет. Все-таки правильный ответ – время. Время, господа! Отобранное у нас. Считайте. Восемь часов на работу, восемь на сон, пара на еду – восемнадцать часов. На жизнь остается – шесть. И эти шесть целиком, или большей частью, мы дарим пробкам. Не слабо. Как, бывало, жаловался Сенека своему другу Луцилию: «Все у нас, Луцилий, чужое. Одно лишь время наше. Да и его – кто хочет, тот и отнимает!»

А зачем бяке наше время? А вот зачем. Бяка – очень умная. Она хочет, чтоб в доме было спокойно. (Помните: «Абрам, не качайся на папе! Папа повесился не для того, чтоб ты на нем качался, папа повесился, чтоб в доме было спокойно!») Теперь вам уже некогда выяснять отношения с мужем или свекровью. Злодеям некогда осуществлять свои злодейские планы, они все застряли и опоздали, даже браткам грабить некогда, они поглощены демонстрацией автодостижений.

Пробки – великий инструмент цивилизации, созданный ею для стирания вредных человеческих желаний. Они не оставляют нам времени на зло! Круто?

Ага. А на добро?..

Главный редактор

Владимир Чернов
стори

(no subject)

Дорогие друзья, сегодня мы опубликуем самую первую редакторскую колонку Владимира Чернова из ноябрьского номера 2007 года. Вполне возможно, что кто-то из вас узнает в ней и себя.

Здравствуйте!

И спасибо за письма, звонки, пачки анкет. И рукописи. Оказалось, многие хотели бы у нас напечататься. Потрясла дама, осторожно выспрашивавшая по телефону о такой возможности, а потом признавшаяся: все вокруг говорят – куда ты суешься, там все уже куплено. Коллеги, честное слово, еще не все, вернее, вообще ничего. Так что присылайте, прочтем, хотя ответить, к сожалению, сможем не всем, нас очень мало. А в каждый номер мы даем примерно в три раза больше материалов, чем в любом из родственных изданий, и очень не хотелось бы количество их уменьшать.

Спасибо всем, кто просто прочитал наш журнал. «Стоит признаться, что оторваться от чтения было довольно сложно, журнал я читала подряд, не выбирая, чего давно уже не делала. Захватывающий журнал!» – пишет некая Залина. С чувством глубокого удовлетворения и законной гордости могу сказать, мы на это очень рассчитывали. И не ошиблись. Вы именно те люди, для кого мы пишем. Симпатия взаимна, поскольку мы – одна компания. Даже если эмоции перехлестывают: «Отныне Story – мой самый любимый журнал! И даже если начнется, скажем, атомная война, я найду, я достану ваш журнал!» – обещает нам Лиза Проскурякова из Сведловской области. Лиза! Ужас какой! Очень надеемся, что у атомной войны ничего не выйдет и найти наш журнал будет всегда легко. Кстати, ждем, что утихнут и первые радости, скоро свалятся на нас и ваши критические замечания, требования улучшить, углубить; и это живой процесс, и мы станем углублять и улучшать вплоть до полной победы как мелодии, так и гармонии.

«Талантливо, современно, пронзительно!» – хвалит нас Кристина Французова из Петербурга. Первые три номера Story, которые вы прочитаете еще в этом году, номера пристрелочные, и лишь когда мы подтянем отвисшее, вберем выпирающее, подстрижем клочковатое, только тогда двинемся вперед, уже точно представляя, что надлежит делать в 2008 году.

«Вы создали волшебный журнал-книгу» – еще один комплимент, из Москвы. Комплименты мы рассматриваем как аванс. Впрочем, третий номер журнала, декабрьский, точно сделаем волшебным, состоящим из рождественских и новогодних чудес, сказок, историй, подарков и прочей мишуры и ерунды, чтобы во время новогодних каникул вы не скучали.

Главный редактор В.Чернов
стори

(no subject)

папа че
Папа Че
Как-то наткнулась на Дашин блог. Ей тогда было лет 19. «… Господи, что бы я делала без папы?.. Кто еще понимает тексты Гребенщикова лучше меня? Кто его столь же ценит? Не знаю такого. Кто со смаком целует меня в нос? С кем на скорость можно выжрать по три кружки киселя? С кем с таким упоением можно пинать пустые пакетики из-под молока? Кого бы я стала слушать с подобным уважением и спокойствием? Кто расскажет все-все-все? Кто мудрее всех на свете? Дело не в моей домашности. Мне действительно достался уникальный человек в папы. По-настоящему талантливый, действительно умный, крайне обаятельный. Никого такого же я не знаю. И я понятия не имею, где еще найти таких людей».Collapse )
Его дочери повезло. Как везет только единицам, да и то нечасто. Но и нам, работавшим с ним, повезло не меньше. Потому что у нас тоже был этот уникальный человек. Наш редакционный Папа.
Многие журналисты называют Чернова Учителем. Но в отличие от прочих мэтров он никогда не учил занудствуя, впрямую. Просто сам был настолько блистательным, остроумным и артистичным, что, находясь рядом, хотелось такому человеку соответствовать во всем. Там, где был Чернов, сразу же возникала атмосфера безмятежного счастья, образовывалась такая экологическая ниша, где все остроумны и талантливы, всем и все удается с легкостью, где все относятся друг к другу приязненно, и работают – о ужас по сегодняшним меркам! – не только ради денег.
Сам он работал играючи. Мог любую банальность, принесенную в редакцию даже случайным автором, превратить в феерический материал. Его замечания не воспринимались как придирки. Потому что он – играющий тренер, сам писал блестяще, с этим сложно спорить даже упертым графоманам. В отличие от многих застрявших во времени ровесников, он умел время обгонять. Насовершал в профессии столько открытий – непосвященному и не представить. Но Чернов терпеть не мог саморекламы. Зато его открытия пользовали все кому не лень. Листая многие газеты и журналы, постоянно натыкаешься: вот черновская рубрика, вот его прием, вот безжалостно эксплуатируетcя когда-то найденный им ход… Но ему было не жалко. Свои идеи он разбрасывал россыпью. Ему неважно было, кто их подбирает. Говорил, что если не черпать воду из колодца, сами знаете, что с ней станет.
Он обладал редкой для писателя щедростью – говорить так же образно и метафорично, как пишет. Ему достаточно было открыть рот, даже не зная, что из него, по его же словам, выпадет, чтобы, как факиру, заворожить любого собеседника. А выпадала, замечу, как правило, проза, причем первоклассная, или стихи, свои и чужие, которых он знал превеликое множество, попутно поражая окружающих терабайтами своей памяти. И каждый раз после такого магического сеанса армия поклонников Чернова пополнялась очередным добровольцем. Помню, в «Огоньке» одна из его поклонниц-читательниц, наконец познакомившись вживую, восторженно мне прошептала: «Какой же он красивый, совсем как его тексты».
Казалось, что он относится к жизни с легкостью. Но сердце, как известно, просто так не разрывается… А ему удавалось с не видимым никому напряжением сил сохранять на лице непривычное для наших мест буддистское спокойствие. Он родился и вырос в эпоху, когда люди воспитывались в духе, что жизнь – это битва, а ты в ней герой, и чаще, конечно, посмертно. Но Чернов же получился другим. Получился каким-то сторонником теории Малых Дел, на которой построен дзен, хотя в ту пору, скорее всего, и слова такого не слышал. Но это мироощущение было с ним всю жизнь. И помогало замечать и росинку на листке, и кошку, пробегавшую по своим кошачьим делам, и прочие совершеннейшие мелочи. Поэтому ни в жизни, ни на бумаге он не делил людей на больших и маленьких, полезных и бесполезных, он одинаково увлеченно и талантливо рассказывал о каждом попадавшем в его поле зрения. И получалось, что все, о ком он писал, вне зависимости от табели о рангах, люди незлобные, неглупые, а в чем-то главном даже мудрые. Для читателя он был сказочником, «великим утешителем», умевшим превратить любое событие своей или чужой жизни в притчу, заставлявшую лить слезы и улыбаться. И – о так любимое им чудо! – у него это всегда получалось.
Кто-то считал, что Чернов стоит в профессии на обочине. Кто-то пытался затащить его на свои баррикады. Но жизнь в одном измерении была не для него. Говорил, что при всей своей любви к собакам он не может, уподобившись им, бежать, глядя лишь перед собой, изредка поднимая голову, чтобы облаять луну. Чернову нужен был обзор в 360 градусов. На многие неизбежные в любом человеческом сообществе хитрости, интриги, глупости он закрывал глаза. Просто считал, что не стоит растрачивать жизнь на сиюминутные мелочи и потому всегда находился над схваткой. Так он делал и себя, и нас, и главные свои журналы: «Огонек», «Город женщин» и STORY…
Заместитель главного редактора
Елена Кузьменко
стори

(no subject)

"Пока люди помнят человека, с которым некогда жили, и после его смерти, тогда ему многие лета. А если на земле остались лишь дела его, то вечная память," - это слова из августовской колонки Владимира Борисовича Чернова.

Редакция Story скорбит об уходе своего главного редактора, одного из лучших отечественных журналистов, замечательного, доброго и умного человека.