Category: еда

Category was added automatically. Read all entries about "еда".

стори

(no subject)

Отрывок из статьи Максима Кантора

"Гоген уезжал настолько обдуманно, настолько целеустремленно, что иначе как эмиграцией это не назовешь. Любопытно то, что это была необычная эмиграция, не к хорошему и сытому, а к голодному и неустроенному. Это была, так сказать, эмиграция наоборот. Мы привыкли, что уезжают в более сытые страны, где есть работа и медобслуживание, где колбаса толще, а рабочий день короче. Гоген уехал туда, где никакой колбасы вовсе не было. Он уезжал от колбасы, с ненавистью к колбасе. Он, бывший биржевой маклер, плоть от плоти капиталистической морали, вдруг сказал: я буду художником. Но не импрессионистом, не бульвардье, не салонным протестантом – нет, он поступил так, что смутил умы обывателей надолго".

Всякого зашуганного, запуганного, затюканного подгоняла глубоко запрятанная мысль: а что если вот так взять, да и уехать отсюда на остров? Ну что тут, в самом деле, штаны просиживать, в Жан Жак ходить – каждый день одни и те же лица. Невозможно уже видеть эти рожи. Но и боязно ехать. А что там, но острове, делать? Ну да, жить можно на природе, рисовать, писать… А как же премия «Золотая шишка»?А в кафе с кем на острове встречаться? Круг общения какой? Кто оценит метафору? По набережной гулять, конечно, можно, но вдруг там набережной нет? А с княгиней Марьей Алексеевной как же получится? И что, на выставку в музей Церетели уже не сходить? Что-то тут не так, с вашей экзотикой"

gogen10_big
gogen18_big
gogen29_big
стори

(no subject)

Дружить!

В давние дни, когда Брежнев сливался с Хонеккером в бурном и продолжительном поцелуе, переходящем в овации, а Берлин разделяла стена, полюбоваться на которую советский смертный мог лишь с нашей стороны, в славную ГДР ходили «Поезда дружбы». В них сажали ударников труда, деятелей культуры, журналистов и везли крепить дружбу. Дошла очередь и до меня.
Утром перед отъездом под одеяло ко мне заполз четырехлетний Ванька и, схватив лапками за голову, жарко зашептал в ухо: «Папа! Не езди к немцам! Они нашего дедушку убили! Они и тебя убьют!» Ступив на немецкую землю, я со смехом рассказал про забавного ребенка миленькой девочке, переводчице, которая встречала нас с цветами. Она на секунду оцепенела, а потом заплакала. Дружить оказалось нелегко.
А был месяц май. Зелень, цветы, солнце, чистенькие домики, синие горы вдали, Гарц. Вокруг лежала страна, где жили великие художники, писатели, музыканты, где дома их и музеи ждали нас, но!
Поразмыслив о том, куда неудержимо должно тянуть советского человека, немцы повезли нас в самое замечательное место в ГДР, на базу ограниченного контингента наших войск, стоявшего здесь на страже мира. Немцы всячески показывали, что догадываются, как исстрадались мы, второй день не слыша родного языка.
В казармах главный полковник произнес речь о том, что миссия, из-за которой они живут на чужбине, тяжела, но высока: сделать все, чтобы не вспыхнул мировой пожар. «Пожар не пройдет!» – сказал полковник и дал в нашу честь обед, приготовленный в основном из сала. На стол выкатили не шнапс, а водку, немцы нам подмигивали: что, не ожидали!? Выпив, командиры исполнили нам «Катюшу» и «Подмосковные вечера», мы подтягивали. Дружба крепла.
Водка не кончалась, и, когда лицо главного полковника приобрело цвет красного знамени, он сказал, что споет нам заветную. Командиры разом встали, и стало ясно, что это не просто песня. «Белая армия, черный барон, – свирепо рявкнул полковник, – снова готовят нам царский трон! Но от тайги до британских морей Красная армия всех сильней!» Немцы слов не знали, но энергично замычали. А я закусил губу, потому что знал слова и во втором куплете. Я думал, полковник удовлетворится первым, но, взмахнув салом на вилке, он гнул свое: «Мы раздуваем пожар мировой! Тюрьмы и церкви сравняем с землей!» Тут командиры начали трезветь и умолкать. Немцы потупились, погрузив лица в салат. И только полковник не хотел отступать. В одиночку он допел грозную песню до конца.
И тут немцы в едином порыве встали вдруг и, качаясь от выпитого, в лицо нам спели что-то немецкое, яростное и многообещающее. Полковники пришли в восторг. Перед ними был достойный противник. Закончилось все страшными ударами по плечам, объятиями и громовыми поцелуями.
Да, дружить было нелегко.

Владимир Чернов, май 2010 года
стори

(no subject)

Всем доброе утро и прекрасная история.

"Большая жратва"

В черно-белые времена, в начале девяностых, когда на полках магазинов лежала лишь горчица, а сигареты выдавали по талонам, мои двое ребятишек хряпали картошку с макаронами, даже не подозревая, что где-то водится иная еда. В те славные времена кинокомпания «Мозаик Пикчерз» сняла по моему сценарию фильм о России для британского телевидения. Никто у них там не понимал, что у нас тут творится, вот они и приехали. Но явившись в Лондон на монтаж, я застал немую сцену. Фильм заказчик отверг категорически. Глаза киношников, услышавших приговор, стали пустыми, а щеки белыми, потому что деньги они потратили и в глазах конкурентов мгновенно стали нулем.

Я сказал, что могу их спасти, если они меня послушаются. Условие: озвучить фильм должен я, на своем жутком английском. А они уже слышали мои рассказы о русской жизни, причем даже водили к знакомым, у которых мои языковые обороты вызывали дикий восторг. Они это вспомнили, и глаза их наполнились соображением, все-таки это были профессионалы. «ОК!» — сказал режиссер Колин Люк, в доме которого я жил из экономии. И уточнил: твоя идея – твой риск. Еда и проживание – твой гонорар. И заложил дом, машину и дачу. И мы съездили в Москву и досняли сцены, где я – в кадре. Фильм теперь назывался «Россия глазами Владимира Чернова». И вот этого уродца приняли с ходу. Может, англичанам надоели страсти по России, им захотелось сказки, рассказанной аборигеном.

Уродец произвел фужер, фураж и фургон. Он был признан «Фильмом года». Интервью у Колина Люка взяли все английские газеты, он стал знаменит и перестал прятать меня в подвале своего дом, начал показывать, как медведя, важным ребятам, которые предлагали мне более не возвращаться в дикую Россию, а открыть здесь агентство по спасению провалившихся проектов, что всегда хорошо оплачивается, на что я отвечал, как младший Бодров: «Не, я родину люблю». Тогда Колин напрягся и вручил мне некое вознаграждение.

И в Лондоне, похожем на новогоднюю елку изнутри, я купил огромный чемодан, куда после похода по супермаркетам складывал съестные припасы. Невидные и неслыханные по тем временам еды и фрукты. Плоды папайя, гуавы, маранга и хлебного дерева.

Я проволок свой чемодан сквозь черную замерзшую Москву, распахнув дверь, я жестокой рукою отодвинул пытавшихся повиснуть на мне детей и прямо на пол высыпал из чемодана сокровища. Я никогда не забуду их глаза. И никогда не забуду, как они ели. Дочь так и заснула с колбасою во рту.

К пожиранию были привлечены товарищи, пировали два дня. После чего все снова стали обычными людьми. От благодати остался лишь чемодан. Но! Это был самый шикарный подарок в моей жизни, и, боюсь, ничего подобного сделать мне не удастся уже никогда.

Главный редактор

Владимир Чернов
стори

(no subject)

Иногда они возвращаются

Как-то на 1 апреля я сочинил историю о человеке, который при советской власти работал в спецотделе на Лубянке, где вместе с бывшими авторами эстрадных реприз и куплетов придумывал антисоветские анекдоты. У каждого автора было свое задание: один сочинял «Армянское радио», другой – еврейские анекдоты, а мой герой специализировался на вождях и Василии Ивановиче Чапаеве.

Я рассказал о том, как странно жили они с женой в те годы. Как среди огромного пространства замершей ночной Москвы теплился их крохотный пузырек тепла и кислорода: жилье, заваленное книгами, зеленая лампа, чай, стаканы в резных подстаканниках, ломтики лимона, звяканье серебряной ложечки. Их мир. В одежде из рыбьего меха, из тихого говора, смеха... Под этим танцующим снегом, под этим торжественным небом… Ни друзей, ни врагов. Они жили нездешней, завидной жизнью, где мельком проговаривали друг другу все то, за что другие расплачивались свободой.

Каждое утро, проходя по 1-му Хорошевскому, мимо сквера между двумя зданиями военного ведомства, я видел этого маленького старичка в вечном темно-синем плаще и черной шляпе пятидесятых годов. Он всегда сидел на одной и той же скамейке и кормил голубей. Я о чем-то спросил его, неожиданно он охотно откликнулся. Одинокий человек, долгие годы живший молча, он обрадовался собеседнику. Мир его рухнул, жена умерла, он жил на пенсию, питаясь бесплатной едой, которую раздавали кришнаиты. Их храм был прямо за сквером.

Он привел меня в свою комнатку в коммунальной квартире, где не видно было обоев, от пола до потолка стены были забиты книгами, рукописями. Он выдернул пачку книг, порылся в образовавшейся нише и вытащил из глубины пожелтевшие бумаги с грифом «секретно». Факсимиле одного анекдота с печатью спецотдела мы напечатали вместе с рассказом об авторе.

История получила огласку. О моей находке сообщили информационные агентства, мне звонили телевизионщики, хотевшие снять сюжет. Особенно настойчивы были иностранные журналисты. Я ежился и говорил: нет. Но позвонил человек из итальянской «Реппублики» и сказал, что вычислил, где находится сквер, и обнаружил там моего героя. Увы, тот отказался дать интервью, даже за деньги. Теперь эти деньги итальянец предлагал мне, если я уговорю старика. Я сказал: ха-ха!

На другой день, шагая мимо сквера, я взглянул на скамейку и вздрогнул, потому что там, на скамейке, он и сидел. Выдуманный мной человек. В шляпе и темно-синем плаще. Он кормил голубей едой из кафе кришнаитов. Я осторожно прошел мимо. Знаете, о чем я думал? О том, что, сочиняя шутки, хорошо бы представлять их последствия.

Главный редактор

Владимир Чернов
стори

(no subject)

Бальзак варил кофе собственноручно и выпивал несколько десятков чашек в сутки, взбадривая себя и не давая себе заснуть. Подсчитали, что за время написания "Человеческой комедии" Бальзак выпил пятнадцать тысяч чашек крепкого кофе. Организм уже не мог справляться с такой нагрузкой, и крепкий потомок французских крестьян стал потихоньку сдавать. Уже не радовало то, что о его новой шикарной квартире судачит весь Париж, что женщина,которую он любил долгие годы, наконец-то согласилась выйти за него замуж и что его романами зачитываются не только во Франции.
Могучий дуб рухнул в один из теплых августовских дней, спустя всего пять месяцев после сввдьбы. Ему шел 52 год.
стори

(no subject)

Тоненькие и полненькие, голодные и сытые, сидящие на диете и чревоугодничающие любимые наши читатели, оторвитесь от дел и прочитайте этот замечательный коротенький рассказ!

Антон Павлович Чехов. Глупый француз

Клоун из цирка братьев Гинц, Генри Пуркуа, зашел в московский трактир Тестова позавтракать.
-- Дайте мне консоме! -- приказал он половому.
-- Прикажете с пашотом или без пашота?
-- Нет, с пашотом слишком сытно... Две-три гренки, пожалуй, дайте...
В ожидании, пока подадут консоме, Пуркуа занялся наблюдением. Первое, что бросилось ему в глаза, был какой-то полный, благообразный господин, сидевший за соседним столом и приготовлявшийся есть блины.
"Как, однако, много подают в русских ресторанах! -- подумал француз, глядя, как сосед поливает свои блины горячим маслом. -- Пять блинов! Разве один человек может съесть так много теста?"
Сосед между тем помазал блины икрой, разрезал все их на половинки и проглотил скорее, чем в пять минут...
-- Челаэк!--обернулся он к половому. -- Подай еще порцию! Да что у вас за порции такие? Подай сразу штук десять или пятнадцать! Дай балыка... семги, что ли!
"Странно... -- подумал Пуркуа, рассматривая соседа.
-- Съел пять кусков теста и еще просит! Впрочем, такие феномены не составляют редкости... У меня у самого в Бретани был дядя Франсуа, который на пари съедал две тарелки супу и пять бараньих котлет... Говорят, что есть также болезни, когда много едят..."
Половой поставил перед соседом гору блинов и две тарелки с балыком и семгой. Благообразный господин выпил рюмку водки, закусил семгой и принялся за блины. К великому удивлению Пуркуа, ел он их спеша, едва разжевывая, как голодный...
"Очевидно, болен... -- подумал француз. -- И неужели он, чудак, воображает, что съест всю эту гору? Не съест и трех кусков, как желудок его будет уже полон, а ведь придется платить за всю гору!"
-- Дай еще икры! -- крикнул сосед, утирая салфеткой масленые губы. -- Не забудь зеленого луку!
"Но... однако, уж половины горы нет! -- ужаснулся клоун. -- Боже мой, он и всю семгу съел? Это даже неестественно... Неужели человеческий желудок так растяжим? Не может быть! Как бы ни был растяжим желудок, но он не может растянуться за пределы живота... Будь этот господин у нас во Франции, его показывали бы за деньги... Боже, уже нет горы!"
-- Подашь бутылку Нюи... -- сказал сосед, принимая от полового икру и лук.-- Только погрей сначала... Что еще? Пожалуй, дай еще порцию блинов...
Поскорей только...
-- Слушаю... А на после блинов что прикажете?
-- Что-нибудь полегче... Закажи порцию селянки из осетрины по-русски и... и... Я подумаю, ступай!
"Может быть, это мне снится? -- изумился клоун, откидываясь на спинку стула.-- Этот человек хочет умереть. Нельзя безнаказанно съесть такую массу. Да, да, он хочет умереть! Это видно по его грустному лицу. И неужели прислуге не кажется подозрительным, что он так много ест? Не может быть!"
Пуркуа подозвал к себе полового, который служил у соседнего стола, и спросил шепотом:
-- Послушайте, зачем вы так много ему подаете?
-- То есть, э... э... они требуют-с! Как же не подавать-с? -- удивился половой.
-- Странно, но ведь он таким образом может до вечера сидеть здесь и требовать! Если у вас у самих не хватает смелости отказывать ему, то доложите метрдотелю, пригласите полицию!
Половой ухмыльнулся, пожал плечами и отошел.
"Дикари! -- возмутился про себя француз.-- Они еще рады, что за столом сидит сумасшедший, самоубийца, который может съесть на лишний рубль! Ничего, что умрет человек, была бы только выручка!"
-- Порядки, нечего сказать! -- проворчал сосед, обращаясь к французу.
-- Меня ужасно раздражают эти длинные антракты! От порции до порции изволь ждать полчаса! Этак и аппетит пропадет к черту и опоздаешь... Сейчас три часа, а мне к пяти надо быть на юбилейном обеде.
-- Pardon, monsieur, -- побледнел Пуркуа, -- ведь вы уж обедаете!
-- Не-ет... Какой же это обед? Это завтрак... блины...
Тут соседу принесли селянку. Он налил себе полную тарелку, поперчил кайенским перцем и стал хлебать...
"Бедняга... -- продолжал ужасаться француз. -- Или он болен и не замечает своего опасного состояния, или же он делает все это нарочно... с целью самоубийства... Боже мой, знай я, что наткнусь здесь на такую картину, то ни за что бы не пришел сюда! Мои нервы не выносят таких сцен!"
И француз с сожалением стал рассматривать лицо соседа, каждую минуту ожидая, что вот-вот начнутся с ним судороги, какие всегда бывали у дяди Франсуа после опасного пари...
"По-видимому, человек интеллигентный, молодой... полный сил... -- думал он, глядя на соседа. -- Быть может, приносит пользу своему отечеству... и весьма возможно, что имеет молодую жену, детей... Судя по одежде, он должен быть богат, доволен... но что же заставляет его решаться на такой шаг?.. И неужели он не мог избрать другого способа, чтобы умереть? Черт знает, как
дешево ценится жизнь! И как низок, бесчеловечен я, сидя здесь и не идя к нему на помощь! Быть может, его еще можно спасти!"
Пуркуа решительно встал из-за стола и подошел к соседу.
-- Послушайте, monsieur, -- обратился он к нему тихим, вкрадчивым
голосом. -- Я не имею чести быть знаком с вами, но тем не менее, верьте, я друг ваш... Не могу ли я вам помочь чем-нибудь? Вспомните, вы еще молоды... у вас жена, дети...
-- Я вас не понимаю! -- замотал головой сосед, тараща на француза глаза.
-- Ах, зачем скрытничать, monsieur? Ведь я отлично вижу! Вы так много едите, что... трудно не подозревать...
-- Я много ем?! -- удивился сосед. -- Я?! Полноте... Как же мне не
есть, если я с самого утра ничего не ел?
-- Но вы ужасно много едите!
-- Да ведь не вам платить! Что вы беспокоитесь? И вовсе я не много ем! Поглядите, ем, как все!
Пуркуа поглядел вокруг себя и ужаснулся. Половые, толкаясь и налетая друг на друга, носили целые горы блинов... За столами сидели люди и поедали горы блинов, семгу, икру... с таким же аппетитом и бесстрашием, как и благообразный господин.
"О, страна чудес! -- думал Пуркуа, выходя из ресторана. -- Не только климат, но даже желудки делают у них чудеса! О, страна, чудная страна!"

49
стори

Самый скупой человек в мире

В Книгу рекордов Гиннесса Генриетта Грин попала в 70-е годы прошлого века, как "Величайшая в мире скряга". И её достижение до сих пор побить не удалось никому.

Ходила она в одном и том же чёрном платье, которое стирала редко, а отдавая в стирку, наказывала прачке стирать лишь подол, потому что "верх ещё чистый". Выходило дешевле. Питалась лишь овсяной кашей, изредка позволяя себе лакомство - кусочек рафинада. Кашу приносила с собой на работу и перед обедом переходила улицу, чтобы поставить кастрюльку на батарею парового отопления в офисе знакомого брокера - "для разогрева". Овсянку запивала водой из-под крана, уверяя, что более вкусного напитка никогда в жизни не пробовала. Когда двоюродная сестра оставила ей своих детей на два месяца, то вернувшись, чуть не умерла от увиденного: они были бледные, худые, на грани голодного обморока. Тётушка не только почти их не кормила, но и пристроила на работу в соседнюю прачечную. Там восьми- и десятилетние племянники впахивали по 14 часов.
В год она зарабатывала 5-7 миллионов долларов. Между тем как доход средней американской семьи в то время не превышал 500. Она стала единственной женщиной, вошедшей в список 40 самых богатых людей за всю историю США.

Умерла она после скандала: кухарка переплатила за молоко. После ее смерти, сын, которому досталось всё наследство, купил инкрустированный драгоценными камнями унитаз.

10938_640
стори

Как канадский журналист свою статью с борщом съел

Сегодня исполняется 40 лет со дня окончания легендарной хоккейной суперсерии "СССР - Канада". В первые дни игр канадский журналист Дик Беддоуз из газеты "Глоб энд Мейл" написал, что если русские выиграют хоть один матч, то он съест свою статью. После первой победы советских любителей над канадскими профессионалами в холле гостиницы, где проживала наша сборная, появился мужчина и попросил принести ему борща, чтобы заесть свою статью.

USSR-Canada 1972
стори

День смерти от шарфа

"Характер ребенка определен уже в утробе матери. Перед моим рождением мать переживала трагедию. Она ничего не могла есть, кроме устриц, которые запивала ледяным шампанским. Если меня спрашивают, когда я начала танцевать, я отвечаю - в утробе матери. Возможно, из-за устриц и шампанского". Так танцуя, от трагедии до трагедии, и прожила свою жизнь Айседора Дункан.
14 сентября, 85 лет назад, красный шёлковый шарф намотался на ось автомобиля и задушил свою гениальную владелицу. Незадолго до этого слишком киношного конца 50-летняя танцовщица пыталась сама прекратить свою жизнь, утомившись ревностью. Ей казалось, что её возлюбленный – молодой русский пианист Виктор Серов не достаточно сильно её любит.
00000_Isadora Duncan_original
1-3_Isadora Duncan_original
Collapse )